У любого благополучного театра после двадцати лет жизни существует опасность забронзоветь, стать памятником самому себе, академическим фасадом меняющейся театральной жизни.
Самоирония может оказаться прививкой от слишком серьезного отношения к себе.
Наступил момент, когда театру понадобилось взглянуть на себя сквозь призму Булгакова.
Сходство с мхатовскими прототипами оказалось второстепенным, мы искали смешное и грустное, а порой и горькое — в себе.
